Среда, 13 Февраля 2019 13:48

Ни одной фальшивой ноты

Автор
Всегда с осторожностью, даже с опаской прикасаюсь к судьбе долго пожившего на земле человека. Как будто передо мной хрупкий сосуд из стекла или керамики, который позарез нужно вынести из тесного помещения на свет всеобщего обозрения. А на пути ступеньки полутемной лестницы, щербины и выбоины дороги, всякие закоулки и повороты жизни, и так легко споткнуться и выронить драгоценный сосуд, а потом наскоро склеить его подручными средствами и уверять всех, что так оно и было…

Не случайно возникла у меня эта аналогия с хрупким сосудом, ибо собеседники мои, как правило, люди очень далекой молодости, часто обремененные болезнями и горестями прошедшей жизни и держащиеся, как за поручни, за драгоценные воспоминания, да еще за Господа Бога…

У Эммы Васильевны Бодьян, которую многие в городе знают как руководителя хора нашего педагогического училища и как певицу с прекрасным голосом, позади большая, наполненная переживаниями и треволнениями, нелегкая и талантливая жизнь. Жизнь, начавшаяся в то тревожное время, когда никто не мог гарантировать новорожденному человечку, что он выживет и увидит склоненные над ним лица его родителей, дедушек и бабушек. Война — не лучшее время для того, чтобы появиться на свет. А голод и болезни — не лучшие акушеры.

Родилась Эмма Васильевна за год до начала войны в поселке Дегтярка Свердловской области, где ее мать Мария Викторовна из семьи раскулаченных белорусов встретилась с местным шахтером Василием Бодьяном. Встреча оказалась недолгой, потому что через год ее родители расстались навсегда.

— Моя мама была из большой и дружной семьи Линевичей, — слышу я мягкий негромкий голос моей собеседницы, — у нее было четыре брата и три сестры. Ее отец, а мой дед Виктор, построил для семьи новый дом. Держали корову, двух лошадей, выкармливали поросят. Такую большую семью ведь кормить надо. Власти посчитали ее зажиточной, и всех в скотском вагоне — в Сибирь, за Урал. Это было в середине тридцатых… Мама рассказывала, что жили на болоте в какой-то времянке, питались чем попало, травой, корой с деревьев. У деда был кожаный ремень, так его многократно варили, чтобы похлебка была сытней. Высылки избежали только две мамины сестры, Нина и Женя, которые вовремя успели выйти замуж и осели в Осиповичах. Кстати, мама пешком дважды приходила к ним с Урала…

Всегда слушаю моих пожилых современников с предельным вниманием, и поневоле сравниваю перипетии их судеб со своей собственной. Так много совпадает… Несмываемая метка нашего поколения — война. И главная задача была для наших матерей — выстоять, выкормить и сохранить детей для будущей жизни. Отцы наши, их братья воевали на фронте с врагом, а мамы наши воевали с голодом, холодом и болезнями в тылу… Не удалось Марии Викторовне спасти двух сыновей, и потому ревностно она взялась выхаживать дочку Эмму.

С мамой в госпитале

Чтобы сберечь дочку, мама устроилась работать в госпиталь, и делила свой скудный паек на двоих с ребенком. У Марии было всего четыре класса образования, но работящие руки, не гнушающиеся никакого труда. А детский сад, в который она устроила Эмму, был как раз напротив госпиталя. И, конечно, перебежать дорогу смышленой девочке ничего не стоило. В госпитале она всегда была желанным гостем. Раненые тянулись к ней, старались приласкать, подержать на коленях, ведь каждый вспоминал о своих малых детях или сестренках. И так она переходила из рук в руки в одной палате, потом в другой, что маме ее найти было непросто. И тогда по динамику в палатах раздавался голос главного врача: «Товарищи, срочно верните ребенка!»

Тот госпиталь был необычный. На первом этаже содержались наши раненые, на втором — чехи, а на третьем — немцы. Эмма смело ходила по всем этажам, и раненые всех национальностей и вероисповеданий одаривали ее кто чем мог, кусочком хлеба, сахара… А что у них еще могло быть? А девочка часто отдаривала их танцем. Всем нравилось, если она взмахнет своими ручками и немножко покружится перед ними и еще что-нибудь споет. Так сама судьба подвела Эмму Васильевну к призванию. Голосок у нее пробился милый и красивый. Так что один из раненых как припечатал свое мнение: «Быть тебе девочка артисткой!»

И непременно была бы, если бы не коварная болезнь, от которой ее детское тельце потеряло и рост, и стройность. Она словно бы перечеркнула все ее надежды на будущую счастливую жизнь. Но не на слабый характер напала. На эту несгибаемую женщину и в детском возрасте, и потом хватило испытаний. Ей пришлось вместе с матерью ездить на фронт в передвижном госпитале, и так рано видеть слезы, кровь и смерть…

Как только освободили Беларусь, Мария Викторовна упросила начальство госпиталя о переводе на родину. Так эта маленькая семья оказалась в местечке Большая Гарожа под Осиповичами, где стояла воинская часть и был госпиталь, и недалеко жили их родственники. Дали им для жилья землянку, уже прежде обжитую. Кроме здания госпиталя в части не было ни одного жилого строения. Все жили в землянках — и военные, и медсестры, и врачи.

— Лес был кругом, — вспоминает Эмма Васильевна. — Я с мальчишками все окрестности облазила. Мальчишек было двенадцать, а я тринадцатая. Поэтому была боевая, задиристая. Играли, конечно, в войну. Они — бойцы, разведчики, а я — медсестра, раненых перевязывала. Километров за десять от нас в деревне (названия уже не помню) жила мамина сестра Нина. Я ходила туда в школу, и обязательно заходила к тете. Чем могла она меня подкармливала. Помню оладьи из мерзлой синей картошки… они казались такими вкусными!

— И в школу меня собирала воинская часть. Начальник части вник в наше бедственное положение, и мне купили и портфель, и школьную форму на вырост. В ней проходила чуть ли не до седьмого класса. С пятого класса я стала руководителем детского танцевального коллектива в воинском клубе. У меня было хорошее чувство ритма, я неплохо двигалась, знала многие красивые движения, а со мной занималась жена одного из офицеров. Музыки не было, часто танцевали под «ля-ля»… Я и билеты продавала на киносеансы. За все это мне немного платили. И я уже в четырнадцать лет научилась зарабатывать, насобирала определенную сумму и купила себе первое красивое платье. Как сейчас его вижу — розовое в белый горошек…

Студентка, комсомолка, красавица...

Ну вот и окончена школа. Думала Эмма пойти в жизни по стопам мамы, пойти в медучилище. А председатель комиссии по культуре (был такой в части) как узнал об этом, замахал на нее руками: «Да ты что, девочка, опомнись! Тебе надо поступать туда, где будет музыка! Мы тебе и направление дадим!..»

…И постучалась Эмма в приемную комиссию Гродненского училища культуры. Там послушали, как она поет, и допустили к экзаменам. Особенно ее подбадривал завуч, который одновременно вел и дирижерско-хоровое отделение. Это был энтузиаст хорового пения и собиратель фольклорных песен на Гродненщине Эдуард Никодимович Ледохович.

— Все годы, пока я училась, он был мне за отца. С любым вопросом шла к нему. И он помогал чем мог. С его помощью я устроилась руководителем студии танца в клуб строительной организации. Зарабатывала тридцать рублей в месяц. Это была хорошая прибавка к стипендии. Так что к выпускному я выглядела не хуже других студенток. И пальто, и сапоги, и платье, и туфли, все было добротное и новое. А в училище я была на виду, участвовала в агитбригаде, избиралась комсоргом и внештатным членом обкома ВЛКСМ. Вставала ежедневно в четыре часа утра и шла в училище заниматься на фортепиано…

Вышла Эмма Бодьян из стен училища с красным дипломом и специальностью — руководитель хора и учитель пения общеобразовательной школы. В направлении на работу было: педагогическое училище, г. Берестовица.

Когда она вошла в кабинет директора Павла Петровича Мамчица, тот принял ее за школьницу.

— Что вы хотите, девушка? У нас прием уже закончен.

— Я буду у вас работать. Вот мое направление.

У директора глаза на лоб полезли. На лице появилась скептическая улыбка, и она не скоро сошла с его лица. Но новенькая прекрасно справлялась со своими обязанностями, быстро завоевала авторитет среди преподавателей и студенток, а вскоре он и сам встал в хор, которым руководила Эмма Васильевна. И снова она была в гуще жизни — репетиции, участие в концертах на районной сцене, выезды с агитбригадой по колхозам и совхозам. Она приходила в общежитие только переночевать. И такая наполненная общественная жизнь стала ее личным выбором.

В 1966 году педучилище перевели из Берестовицы в Волковыск, и Эмма Васильевна стала нашей горожанкой. И все мы, волковычане, стали почитателями ее таланта. И голос прекрасный, и руководимый ею хор — один из лучших в городе. Ни один концерт на сцене районного Дома культуры не обходился без ее участия.

В 1970 году она стала студенткой-заочницей Московского института культуры. И защитила в 1974 году диплом постановкой сценария в честь 50-летия БССР в жанре агитбригадного выступления. Руководимый ею коллектив тогда вышел на первое место в республике. И потекли годы такого обыкновенного с виду и незаметного учительского труда. Уроки, репетиции, выступления, общение с преподавателями и студентами, общественные нагрузки. Около шести лет была парторгом училища. Пятнадцать лет возглавляла в училище секцию музыкантов. Помогала в организации досуга в Волковысском госпитале, руководила и его хором. Ну, конечно, такой человек, не мог быть обойден вниманием общества и государства. И вот эти знаки: Заслуженный учитель БССР, Отличник народного образования БССР, многочисленные дипломы и грамоты, медаль «Ветеран труда».

 

«Мне некогда скучать…»

Позади сорок один год такого напряженного, а порой и тяжелого учительского труда. Разлетелись юноши и девушки, которым она привила любовь к музыке и пению, по всей республике, по городам и весям и теперь сами уже учат подрастающее поколение петь и любить музыку. Разве всех перечислишь! Вот те, которые не забывают своего первого учителя музыки, — Сергей Гресь, Наталья Шварц, Лариса Куксюк. А в праздники обязательно нынешние преподаватели и студенты педучилища приходят к ней с цветами. Не прерывается связь с училищем, которому Эмма Васильевна Бодьян отдала всю свою любовь.

В жизни Эмма Васильевна встретила много замечательных людей. Одна из них, Юлия Голуб из Гродно, когда-то работала в нашей поликлинике массажисткой. Однажды встретились в физкабинете, разговорились, понравились, прикипели душами друг к другу, и теперь ни один праздник не обходится без взаимного поздравления и подарков. Похвалилась мне Эмма Васильевна этими подарками — многоцветно расписанной бутылкой и картиной подсолнуха ручной работы, яркого, солнечного, который красит стенку над ее кухонным столиком и радует душу.

Да и свои родные не забывают. Ирина, внучка маминого брата, постоянно звонит из Челябинска и дважды в год приезжает в Волковыск. Звонит из Минска двоюродная сестра Ирина, из Бреста — двоюродный брат Мечислав.

— У меня и соседи как родные люди, — улыбнулась собеседница, — дружу с соседями по даче Людмилой Анисимович, Валентиной Майоровой, с соседями по дому Марией Лужанской, Валентиной Трейгис, Розой Андрусевич, Марией Латыш. То я к ним — на чай или обед, то они ко мне. А с Еленой Кичкелюк мы одну дачу содержим, то она едет поливать, то я — у кого время и здоровье позволяет. Скучать некогда!

Разговаривая с Эммой Васильевной, я поневоле обратил внимание на чистоту и порядок в квартире. Неужели она при своих недугах одна с этим справляется?

— Да, вот именно, что все сама. Иногда студенты ко мне приходят — убрать квартиру, а я их чаем напою и провожу. Нет у меня для них работы. Сама справляюсь. Я просто с детства мамой приучена к аккуратности. Она у меня здесь жила до 2001 года. Сначала мама жила для меня, берегла меня, потом я берегла ее и жила для нее. В этом самый главный смысл моей жизни, даже музыка на втором месте.

— Всю жизнь пели. Неужели сейчас не поете? Ну, допустим, для друзей?

— Нет, не пою… — с сожалением вздохнула Эмма Васильевна. — Теперь интонирую нечисто, себе не нравлюсь. Ведь я когда пела, ни одной фальшивой ноты не допускала. У меня было приличное меццо-сопрано, я три октавы брала. Я привыкла к академическому пению.

— А какие песни вы бы сейчас с удовольствием исполнили, если бы могли? Какие пели маме?

— «Мой родны кут», «Колькі ў небе зор», «Беловежскую пущу», «Што ж ты мне сэрдца параніў?», есенинскую «Белую березу», да всех уже и не упомню, которые нравились мне и моей маме. Вы обязательно напишите, что я всю жизнь стремилась к настоящему в поэзии и музыке. С удовольствием читала Цветаеву и Ахматову. Моя любимая классика — шестая симфония Чайковского и седьмая Бетховена. Когда-то пела романсы Чайковского, арию Земфиры из оперы Рахманинова «Алеко». Поэтому часто смотрю и слушаю третий белорусский канал, где транслируют концерты серьезной музыки, обожаю балет. Когда случается бывать в Минске, непременно хожу в оперный театр. Последнее мое удовольствие в этом театре опера Пуччини «Чио-чио-сан»…

Неспешно перебирали мы в разговоре события ее долгой жизни, рассматривали в альбоме старые фотографии. Вот темноглазая девочка прижимается к маминому плечу. Вот она у доски с указкой что-то объясняет обступившим ее студенткам. Вот она на сцене стоит перед тремя рядами хора. Вот солирует под баян… И вот она же теперь сидит передо мной, нынешняя, в которой уже трудно угадать и девочку, и девушку. Но в долго пожившем человеке одновременно живут все возрасты, и душой так нетрудно перенестись в далекое прошлое…

Эмма Васильевна за все благодарна Господу, и не устает благодарить его ежедневно в молитве никем не сочиненной прежде, идущей из самых глубин ее сердца. Есть такая песня, которую поет иногда в церкви хор, выражая чувства всех прихожан: «Слава Богу за все, слава Богу за скорбь и за радость». При всех скорбях жизни Эмма Васильевна уверена, что радости все-таки было больше. Она служила Богу через свое служение людям, дарила себя коллегам по работе и студентам, зрителям и слушателям, всем тем, кто встретился ей на жизненном пути.

 

Георгий Киселёв.

Прочитано 43 раз Печать